Избранные главы

Глава 1 О, сколько нам открытий нудных...

«13 марта 1994 года Рууд Клемм завершил победой над Евгением Клейнманом четвертьфинальный матч претендентов на первенство мира по коннетаблю. В другом четвертьфинале Эмилио Эррера (Аргентина) неожиданно победил Хакана Муршеда (Индонезия). Ранее в полуфинал вышли Александр Штейман (Беларусь) и экс-чемпион мира Альбер Бертье (Пока, мой друг, пока, гаагская газета Гевехтсшпель, 14.3.1994).

Нет, ну какая наглость.

Перед последней, шестой партией матча счёт был равным, но аромата победы в воздухе не витало. Евгений Клейнман, чемпион мира среди юношей, впервые стал претендентом на первенство мира среди взрослых и вообще всех. И ловил себя на мысли, что более любуется изысканным титулом претендента, чем помышляет о материальности первенства мира. Таких не берут в чемпионы. Его противник, умудрённый 48-летний старикан Рууд Клемм, играл свой первый матч на мировое первенство аж 16 лет назад. Клемм – отработанный материал, а за Клейнманом будущее, да и разница в возрасте – 48 против 21 – намекала на революцию здесь и сейчас для полусотни зрителей крохотного голландского Хеерлена. Но зрители были голландские, и Клемм был голландцем, да и вообще всё вокруг было решительно голландским. И воля Клемма к победе, вобравшая в себя флюиды всех окружающих воль – от почтившего мероприятие городского головы до последнего гардеробщика – шаг за шагом расшатывала легкомысленную восторженность противника. Берегись мартовских флюид, говорили же ему. Постепенно позиция Клейнмана стала сомнительной, потом плохой, а потом всё было кончено.

Лететь домой не хотелось, но и благовидного повода не ехать не находилось. Дома, в невесть каком израильском городке, из плохого неминуемо ожидал весенний призыв, поднимающий к горлу все внутренние органы. Нет, конечно, можно было изыскать пути не возвращаться вообще, ведь восходящая звезда игры в коннетабль могла заинтересовать кое-кого в мире. Но это означало дезертирство и уголовное преследование.

Этого Евгений боялся, да и вообще с детства был труслив и влюбчив. Можно было вымолить направление в израильский аналог спортроты, выплатив воинский долг перед родиной почти без процентов. Евгений прочитал в газете, что в финале чемпионата Армии Израиля по баскетболу Главная пищевая база обыграла Академию Генштаба со счетом 88:55 – из чего можно было сделать заключение, кто же, собственно, служил на этой пищебазе. Увы, израильская армия не считала коннетабль спортом. Одной из проблем этой чудесной игры было то, что русские игроки (например, знаменитые Каган и Коган), называли её калабашками. И это ироничное название прижилось и наводило армейских чиновников на легкомысленный лад.

С таким стимулом ему бы и к матчу как следует подготовиться; Клейнман же решил, что 48-летний дряхлый кощей умрет сам, без всякого вмешательства. Тот

умирать отказался, наоборот, всю неделю матча смотрел на Клейнмана презрительным взглядом носорога на страуса. Зато в полуфинале Клемм наткнётся на Альбера Бертье, победителя последнего четвертьфинала, проходившего не в спящем с восьми до восьми Хеерлене, а в самом что ни на есть Париже. Бертье был воплощением французской мечты в любом из доступных вашему пониманию смыслов. В 1992-м этот двадцатидвухлетний бонвиван разгромил непобедимого ранее чемпиона мира Рогира Ван-дер-Валльса. Правда, год спустя тот вернул себе титул в матче-реванше, но чувство неуязвимости Голландского Дракона куда-то улетучилось.

По приезде домой в почтовом ящике Евгений нашёл два взаимоисключающих письма. Одно спокойно извещало, что дата призыва, на сей раз уже окончательная и этим-сообщением-отменяющая-все-предыдущие, переносится на неопределённый срок. Но не далее, чем в самом ближайшем будущем. То есть не позднее июня. Или в сентябре.

Второе было от магистра Рогира Ван-дер-Валльса, который собственноручно приглашал Евгения поучаствовать в подготовке к матчу на первенство мира. В качестве помощника и спарринг-партнера. Речь шла о полутора неделях в ноябре. Со вторым письмом было сложнее: приглашение чемпиона мира нельзя отклонить. Это даже не пистолет Дзержинского, это скорее копьё Кассия Лонгина. У людей поколения Клейнмана сложилось впечатление, что Валльсу было лет сто, из которых чемпионом он был все. Вместе с тем, голландцу было только тридцать пять и чемпионом он был тринадцать, с годичным перерывом на царствование Бертье (см. выше).

Голландец, несомненно, готовился ко второму матчу со Штейманом, главным претендентом на титул. Толстый, огромный и быстро лысеющий, тот напоминал горного короля, этакую суперкалабашку, которая во время игры поглощает весь колодец пространства от доски до потолка, всю доску вместе с противником. Только удивительная живучесть Валльса и избыточная вера Штеймана в свою

неминуемую победу свели прошлогодний матч к ничьей, и голландец остался чемпионом.

Этот матч из шестнадцати партий начался с трех ничьих, причем гигант мощно ввинчивал калабашки и в центре, и на флангах; чемпион юлил, разменами упрощал себе задачу сбежать в ничью и все три раза успешно. В спорте есть логика, и вопреки ей Валльс в отличном стиле выиграл четвёртую партию. Геракл столкнулся с гением, а столкновение с гением требует адаптации. На пятую великан пришёл, набычившись больше обычного, казалось, его калабашки протаранят соперника. И чемпион мира, хотя и вел партию невозмутимо, как бы не замечая набирающего пуды соперника, потом грубо ошибся и счёт сравнялся.

В шестой, несмотря на игру яхонтовыми (жемчужные калабашки считались более выгодными, подобно белым в шахматах), Штейман давил со всех сторон, но под конец с некоторой вальяжностью дал Валльсу уйти на ничью...

Мысли, как им и полагается, прервал звонок.

– Привет. Как ты? Хочу посоветоваться.

Это была Она.

– Добрые 16:30! Ты хочешь дать совет или получить совет? Если дать – пожалуйста, а если получить – то я бы тебе не советовал получать от меня советы. Она улыбнулась в трубку.

– Я хочу пойти на офицерские курсы.

Уже месяцев пять (хотя кого мы обманываем – Клейнман знал, что 148 дней), как она служила в армии. В израильскую армию богинь призывают тоже. В том, что она была богиней, Женя не сомневался. Хотя в глубине души и отдавал себе кое в чём отчет. Но в глубину своей души он обычно не лез, предпочитая болтать, быть влюблённым, переживать, двигать калабашки, сочинять стишки и посвящать ей.

Нет, красивой она всё-таки была. Не сказать, что это было общее мнение, но, по общему мнению, и игра в коннетабль не таила в себе ничего захватывающего. И ещё она была литературщицей – слово, в котором есть и потуги на литературу, но и явная ирония. Ради красного словца Клейнман был готов на многое, за что не раз многим и расплачивался.

Любая грамотная красивая женщина что-то пишет. У этого творчества есть пылкие почитатели. С годами она выглядит и пишет хуже, так что почитателей творчества становится меньше.

В самом начале их дружбы они даже начали сочинять рассказ Копы Царя Соломона – черновик куда-то запропастился. Начиналось примерно так: На лестнице лежал труп. Лежал он уже неделю, и жильцы переступали через него, кроме Марьи Ивановны, которая всякий раз спотыкалась. Она волочила ногу после нашумевшей аварии между велосипедом и танковым тягачом. Расследованием должен был заниматься местный Шерлок Холмс, но дело передали двум докторам Ватсонам, так что ни следствие, ни лечение не были доведены до логического конца...». Труп более не упоминался. Но задан вопрос, и ответ должен был выглядеть умно. И ещё нужно было польстить. Впрочем, для начала можно было просто перекинуть мячик через сетку:

– А сколько времени это займёт?

Она что-то ответила. Он далеко не всегда слушал её ответы. Влюблён он был в неё, а не в то, что она говорила.

– Я думаю, это хорошая идея.

Он так не думал. А говоря неправду, как всегда, начал мямлить.

– Потому что... у тебя будет меньше начальников. И ты сможешь больше писать. На деньги армии... И ты будешь лейтенант Ольга Натансон! А то старшина Натансон – это какой-то гротеск.

Она прыснула. Он ей нравился. Она считала, что ей нужен такой, как он – только не совсем такой, и совсем не он.

– А что говорит Твой?

Ах да, еще был Твой. И этот Твой был неплохим парнем. И когда-то даже другом. Формально и теперь другом. Твой параллельно учился и служил, был веселым и вполне талантливым. А еще он знал, чего не делать.

Не играть в коннетабль и не говорить о нём.

Мысли на секунду перепрыгнули на седьмую партию Валльс-Штейман, но вовремя вернулись.

Выходило, что Твой был против. У него были планы ехать учиться, и офицерство явилось бы препоной. Спорить с Твоим было себе дороже. Клейнман легко

переходил на точку зрения оппонента. Возможно, поэтому так много партий у него заканчивалось вничью.

Адаптация к новой реальности прошла вполне гладко, и он заслужил совместный променад.

– А ведь Марик прав. – (Твоего звали Марик). – Пересидишь в армии и не заметишь, как дыра головного мозга начнёт разъедать кору головного мозга. А у меня на тебя большие планы. Кому-то же надо писать о моих метаниях на распутье. В общем, я за свободу от армейского мешка!

– От денежного тоже.

– Именно! Кто его в глаза-то видел, этот денежный мешок? Кстати, о мешке – скромный мешочек мною заработан, и прогулка со мной может заключать некоторую приятность...

– Я могу в семь.

– И я могу в семь.

На партию номер семь Штейман пришёл уже великаном. Валльс, и так невысокий, хотя и голландец, выглядел вертлявым приказчиком при дородном барине. Но на доске особенного преимущества претендент не получил, и в какой-то момент Голландский Дракон даже перехватил инициативу. И тут глыба занервничала. Два неуверенных хода – калабашки не в центр клеток, немного раздувшийся пиджак – и железная рука Валльса не упустила возможности. Он вдруг повёл 4:3. А в восьмой партии был мертвецки спокоен и сделал быструю ничью... Евгений жил с родителями, и это дало о себе знать. Мама вернулась с работы, жизнь снова ворвалась в его мысли.

К Её дому он подошёл в семи (по правде говоря, в 18:50), Она вышла тогда же (в 19:10), но было чего ожидать. Одетая вразрез моде и погоде (по погоде должны были быть видны как минимум колени, а моды на тот момент в Израиле не было вовсе), она была в простых голубых джинсах и изысканной школьной футболке. Ожидая у подъезда (подниматься было можно, но нельзя), он мысленно прорепетировал сегодняшний театр одного зрителя. Она и близко не была дурочкой; наносной инфантилизм всегда оказывался скрупулёзно дозированным. Тем более, что Твой был не только симпатичным (в её глазах – но чьи еще имели значение?), но и не менее Евгения подкованным в интеллектуальной пальбе. А за последний год и в стрельбе реальной, что придавало ему, а у Клейнмана отбирало.

Они гуляли до центра невесть какого города, мимо рекламного щита с двусмысленным слоганом Не падай духом, обращённым к человеку неясных занятий и неясным лицом – похоже, тот уже лежал духом или полз им. Евгений шутил, она смеялась, он читал стихи, некоторые даже свежевыученные, но будто бы так, к слову, вылезшие из бездонной памяти. А что, вылезали же из неё партии матча Валльс – Штейман. (Последний сильно давил с девятой по двенадцатую, четыре подряд, но не смог выиграть ни одной, сам бог коннетабля бросал чемпиону спасительный канат).

В детстве папа сказал ему, что девушки любят, когда им читают стихи. Он забыл уточнить, что, во-первых, не все; во-вторых, они любят, когда им читают стихи те, от кого они хотят их слышать. А в-третьих – именно те стихи, которые они хотят слышать.

Две страницы наизусть из Пушкина или ну очень сильное из себя: Не проходит бесплатно веселье,

Лишь отсрочен решительный суд,

На ближайшее новоселье

Мне, возможно, венки принесут -

не рекомендованы для употребления как не подходящие под формат, причем под любой.

Они уже шли домой (вернее, она к себе, а он шел рядом), и до дома оставалось 244 шага (он знал это место). Окститесь, он не знал, сколько шагов от перекрёстка до её дома. Тогда она сказала, приостановившись, и мысленно взяв его за руку:

– Клейн, я выхожу замуж.

– З...

Он поперхнулся стандартным и вполне идиотским за кого?, и подавил его в себе, за что и был вознаграждён.

– Спасибо, что не спрашиваешь за кого?. Многие спрашивают, как будто не понятно.

Евгению было понятно. Если бы она выходила за него, ему сообщили бы заранее. Но был Марик, других претендентов не было. Претендентство Евгения на её руку было еще менее реальным, чем на первенство мира.

Но что-то говорить надо было. Причём надо было быть собой, но что это означало в данном случае? Пока же на ум пришло неочищенное клейнманское:

– Поздравляю, душа моя. Откуда такое бракобесие? Усердие Марика?

– Ну... Ты меня разоблачил.

– Скорее я тебя возоблачил.

Домашняя заготовка детектед. Она улыбнулась.

Подошли к её дому, она искала, как бы красиво попрощаться, а Клейнман глазел на неё.

– Ну, пока.

– Пока. Так тебе и надо. В смысле – выглядеть.

Дальше ничего не было. Нет, что-то было, но вспомнить его уже невозможно, а наскоро вернувшись домой, он долго метался из угла в угол своего возмущённого организма. И мы не будем вдаваться в эти его метания – в конце концов, мы ведь не психотерапевты. За исключением тех, кто психотерапевты. Так что если вы всё-таки психотерапевт, то объясните мне, почему в этот драматический момент он, вместо того, чтобы заняться, наконец, чем-то полезным, коннетаблем, на худой конец, решил, что даже замужем Она прекраснее всех живущих, и что, собственно, ничего не изменилось, и что надежды не было и раньше, а было служение Прекрасному, вернее, Прекрасной, а она прекрасная, да, разумеется, а вот и первые строки: Зато я знал, кого любить....

По необходимости, в эту ночь он написал ей неплохие, на тот момент, стихи. Зато я знал, кого любить,

Кому молиться в новолунье,

Кому в полуночном безумьи

Чужие рифмы посвятить,

Кого прославить на века

Неслышным, собственным мотивом,

И для кого – самолюбиво

Свои покинуть облака.

Я знал, кого на этот свет

Из темноты своей природы

Я порождаю для свободы,

Которой и в природе нет.

Я слышал хохот мертвеца

И видел порченные зубы

Под посиневшей, полугрубой,

Сползавшей маскою лица,

И как вода смывая краску,

Вдруг обнажает под собой

Лицо, скрывающее боль –

Другую – подлинную – маску.

Потом, сначала внутренне, а затем и вполне реально усмехнувшись и играя на несуществующую публику, заменил безумье полуночное на безумье надуманное. То есть вполне отдавая себе отчёт в идиотизме своего положения. Спать было никак, поэтому он прогулялся до её дома отнести написанное. На улице было свежее, чем в голове. Но защита сработала и здесь, и на одному ему видной доске замелькали жемчужные и яхонтовые калабашки. В тринадцатой партии Штейману удалось, наконец, преодолеть проклятие и сравнять счёт. До конца оставались всего три, и претенденту надо было выиграть еще одну, но Валльс был неуязвим. Оставшиеся свелись к скучным разменам. Причем в последней колосс как-то по-человечески разуверился в победе и обмяк, а Дракон вырос до неузнаваемости.

Матч завершился со счетом 8:8, Валльс остался сидеть за столом еще с полминуты, а Евгений вставил письмо в узкую полоску под Её дверью.

По дороге домой Клейнман подумал, что теперь вполне можно призываться – в конце концов, новый период в жизни. Правда его армейские перспективы оказались сильно скомпрометированы собственным легкомыслием. Сначала всё шло по плану: военкомат присылал всей сотне будущих призывников повестку на 7:30 утра; Евгений ловко пришёл в 7:35 и его удостоверение лежало в пачке одним из верхних, так что вызвали его в кабинет среди первых. Потом он вполне пристойно сдал тесты. Но далее предстояло интервью с младшим жандармом, ответственным за непросочение в израильскую военщину страшных зорге и

абелей. Армия предпочитала выращивать собственных кимов филби. У кабинета стояла очередь человек в пятнадцать; Евгений понял, что стоять ему часа четыре, не меньше. И тогда магистр Клейнман блестяще провёл комбинацию на отвлечение с выводом своего дракара – он подошёл к секретарше и сообщил, что у него были связи с КГБ, так что принять его надо без очереди. Брешь была пробита, дракар образовался, но потом отнекаться уже не удалось. Евгения провели в совсем другой кабинет, допрашивали три часа, заставили вспомнить имена всех, кого он когда-либо видел в радиусе двадцати метров, и под конец стало понятно, что таких, как он, не берут в генералы.

А, ещё нужно было решить, как бы элегантно отказаться от приглашения на свадьбу, мысленно уже названную фракобесием. Тут бы и армия могла подсобить, но Клейнман знал: если свадьбу назначат на девятое, то призыв будет десятого; но перенесись свадьба на неделю – отсрочка не заставит себя ждать. Глава 1а. Ликбездарь.

Опущена.

В этой главе описывались правила игры в коннетабль, а также проводился экскурс в её историю.

Не стану утруждать читателя этим бесполезным ему текстом.

Ну, немножко стану.

По преданию, игру придумал Коннетабль Дюгеклен во время одного из его хитрющих затяжных маневров 1372 года. Правила и название фигурок изменились – непонятные капитаны д’ордонанс и неблагозвучные жандармы были заменены непонятными же ландскнехтами и благозвучными феодалами. От самого героя остались маршалы, знаменосцы, а также цвета фигур – по преданию коннетабль с королём и вправду играли жемчужными и яхонтовыми.

Игра медленно растеклась по дворам и лесам западной Европы и почему-то нашла отклик в голландском сердце и в душе советского человека. Кто и когда переименовал грозного коннетабля в ироничные калабашки, наука не помнит. По-голландски игра называется gevechtsspel, что ещё хуже.

Возможно, отдать ребёнка на кружок малопонятного коннетабля было слишком даже для продвинутых советских родителей. Зато покойный дедушка Клейнман служил в одном полку с самим Коганом (хотя, возможно и Каганом), и, пока на это на обратили внимания ротозеи-родители, внушил Женечке страсть к калабашкам».

Ещё отметим, что первый президент Всемирной Федерации Коннетабля вместо того, чтобы придумывать что-то новое, довольно беспорядочно скопировал часть регламента шахматных и шашечных коллег, за что и получил прозвище Разгильдяй и властвуй. Оттуда же была скопирована система

межконтинентальных турниров, из которых отбираются восемь претендентов на первенство мира; они играют четверть-, полу– и финал претендентов, и победитель всего этого играет Матч на Первенство Мира. В последние десятилетия – с Рогиром Ван дер Валльсом.

Дополнительные объяснение будут предоставлены тем, кто записался на прочтение всех глав романа.

Конец исторического очерка.

Изобретательные или неравнодушные читатели приглашаются принять участие в конкурсе на создание полного или хотя бы краткого описания и свода правил игры в калабашки. Победителей ожидают призы сомнительной ценности.

Глава 2 Заграница нас помоет.

Свадьба прошла как по маслу, его на ней не было. Страна всё-таки определилась и в мае укрепила Клейнманом свою обороноспособность.

Отмазки говорить легко и приятно, и Евгения как раз в тот день откомандировали на армейский склад. Вводя его в курс дела, балагур-прапорщик от интеллигенции обозвал его предшественника крадовщиком.

– И где он теперь? – вздрогнув, поинтересовался Евгений.

– Повышен до менеджера по пропажам, – засмеялся тот и сгинул из сюжета. Пережив драму отсутствия нашего новобранца, новобрачные уехали в Райские Кущи, где сразу начались приличествующие семейной жизни разногласия (он не раз мысленно слышал эти ссоры, и дорого дал бы, будь они на самом деле. Уж тогда он пригодился бы. Но подспудно знал, что нет, не пригодится). Видеться с Ольгой удавалось редко. Не то, чтобы он не хотел, и не то, чтобы Она не хотела, и даже не то, чтобы Её Марик не хотел – просто не хотелось. А тут заодно выяснилось, что сюрпризы бывают не только неприятные – вопреки всякой логике, генерал с галактикой на погонах собственным решением отпустил его в ноябре 1994 года на неделю в Гаагу поработать с Ван дер Валльсом. Когда события идут вопреки логике, есть более глубокая логика. А если и её нет, то начинается психология. Призыв переводит отношения с армией на новый, более интимный уровень, сродни свадьбе. Теперь армии стало можно ходить перед Клейнманом в одних трусах, не закрывать дверь в туалете и спать до двенадцати. Но зато и он стал своим, а своему прощают разные чудачества, даже многочасовое разглядывания разноцветных кукол на отполированной клетчатой доске в компании не всегда свежих мужчин.

Иными словами, если, призывая отнекивающегося Клейнмана, армия как бы добивалась его калабашечного естества, то теперь, овладев им безраздельно, не прочь была побаловать своего новоиспечённого Швейка. Белошвейка, – мрачно шутил Евгений после первой же встречи с нещадным армейским солнцем. Опытному путешественнику израильская пустыня напоминает марсианскую. И только столбы электропередачи одинокими атлантами держат на своих узких плечах тяжесть человеческого прогресса, которого так не хватает путешественнику по марсианским пустыням.

– Если бы Вивальди жил на юге Израиля, его Времена года выглядели бы так: три минутных скерцо и за ними тридцать минут гнетущего летнего адажио, – сказал однажды Евгений Ольге Натансон.

Валльс вызывал на две недели, а у Клейнмана была одна, причем с прилётно- отлётной натяжкой. Звонить в Голландию было накладно, работать у Валльса полагалось за еду. Но Евгений всё же решился позвонить.

– Маэстро, спасибо за ваше предложение, но есть неразрешимая проблема...

Наверное, выслушав, тот ответил в своей лаконично-афористичной манере:

– Это разрешимая непроблема. Главное нервничать невозмутимо. Закончив разговор с Голландией, он позвонил Ей. Но дальше заранее подготовленного анекдота, который Она оценила и ослепительно засмеялась, разговор не пошёл – о Валльсе он так и не сказал, зато утихшая уже влюблённость выскочила неугодным расчёсанным прыщиком. В общем, бежать было куда, но убежать было некуда. Через неделю ему полагалось быть в городке Лиссе Гаагской области.

В Голландии Клейнман решил посвоевольничать: вместо поезда Амстердам – Гаага, он сел в винтажную электричку с остановкой в Лиссе. Находчивость оказалась наказуема, винтажная испустила дух в середине пути, вызвав коллапс всего направления. Пассажиры поначалу держались сплочённым отрядом потерпевших, и Клейнман, вполне образцовый потерпевший, чувствовал острую сопричастность товарищей по несчастью. Потом голландцы начали куда-то растворяться, и в постепенно образовавшемся вакууме наедине с судьбой остались семеро неудачников. Их сначала вполне грамотно посадили на автобус номер 852, в котором великолепная семёрка общими усилиями вызвала шквал голландских эмоций (90-е – тихое время, и остановившийся поезд будоражил воображение). Но по мере растекания бедняг по разным маршрутам и появления новых пассажиров история в общественном сознании размывалась. В итоге, Клейнман остался один на станции c угрожающим толкиновским названием Hoofddroop. Там в десятый раз удивились, почему он не поехал напрямую на Лиссе, ведь есть прямая электричка, и на неё надо было сесть, чтобы попасть в Лиссе, потому что она туда идёт. Обстоятельность равнинных голландцев слегка бесит всех остальных, в том числе жителей Амстердама. Под конец Клейнман оставил надежду рассказать на ломаном английском свою историю каждому из советников. Но сформулировал мудрость для юношества: даже доброжелательные люди основывают свои советы на собственном опыте и неполном знании фактов, а потому их советы нужно хорошенько взвешивать.

Так что в Лиссе он попал уже затемно, успев к ежевечернему музыкальному променаду Валльса. Понятно, что никакой музыки в спящем в полдевятого ночи городе уже не услышишь, как и не увидишь открытого ресторана или весёлого человека. Но Вельтмейстер жил на улице Баха и, как ни странно, довольно захолустный городишко (нет, я его не придумал), решил увековечить всех великих

композиторов, так что променад превращался в топографическое составление захватывающей концертной программы. Погрязнуть в барокко на улицах Баха и Генделя, но возродиться на Моцартовской; на тенистой Брамсовской постояв в тени, броситься в замысловатые изгибы улиц Дебюсси и Равеля... Был и легкомысленный вариант: вспомнив, что Бах был, по сути, весёлым толстяком (Клейнман где-то это слышал, а интернет в те годы был развит слабо и правды было не сыскать), сделать большой круг по проспекту Верди к тупику Легара. Через много лет Клейнман смог бы ловко поддерживать разговор с Валльсом о музыке, но разговор тот не состоится, так как в Лиссе Евгений больше никогда не попадёт.

– Мы пойдём по Брамсстраат и через Бартока вернёмся домой. Хочу вам кое-что показать из сегодняшнего. К тому же вам надо отдохнуть с дороги – завтра придется немного поработать на износ.

– Никогда в жизни не ходил по Брамсстраат. Я вообще думал, что тут будет Валльсстраат, ВалльсБульвар и ВалльсПлац.

Видимо, с подобной лестью чемпион мира уже сталкивался.

– Нельзя. Оказалось, по нашим законам только через три года после смерти. А ради этого лежать мёртвым целых три года я не согласился. К тому же у покойника могут отобрать титул.

Погиб поэт, невольник лести, – подумал Клейнман и быстренько пробежался в своей памяти по великой биографии Валльса.

– ...кроме того, этот безумный мэр Христоффер поднимает налоги, чтобы тратить наши деньги на наше же благо, и не понимает, почему я называю его Христофобом. Выяснилось, что тот всё это время говорил.

– В итоге, откуда не приедешь, куда не выйдешь – всюду счета, счета… Счета и нищета – это от одного слова?

Голландец сносно говорил по-русски – не спрашивайте, почему, просто так надо.

– Нет, – подумав пару секунд, вспомнил свою старую шутку Евгений, – но я тоже оплакиваю счета, а не оплачиваю.

Они шли рядом – великий чемпион и Клейнман. Рост Клейнмана был 171 см и для счастья ему не хватало; Голландский Дракон был на 2 сантиметра ниже и ему хватало вполне. В Евгении Валльсу импонировали не только интеллект (тем более, что в присутствии Дракона он говорил втрое меньше), но и личный счет в партиях между ними: две победы Валльса при двух ничьих. Он вообще любил

общаться с людьми, которых обыгрывал, и искренне изумлялся отсутствию взаимности у некоторых их них. Выцепливание молодых талантов, дабы свести их с Валльсом раньше, чем те готовы, было одним из ноу хау Дракона. Так, например, когда чемпионом мира среди юношей стал Штейман, голландец пригласил его к себе на тренировочный матч в Гаагу. Для тогда еще советского девятнадцатилетнего юноши полторы недели в гостях у Чемпиона Мира казались подарком судьбы. И как-то на второй план отступил тот факт, что ведь надо будет двигать калабашки. И это оказалась совсем другая игра. Валльс обыграл его со страшным счётом 5:1, и, хотя это было очень давно и нынешний Штейман совсем не похож на прежнего, что-то ему в сердце, наверное, заронилось.

– Вы считаете, что Бертье проиграл пятую после размена на 37-м ходу, или еще раньше, отходом на 34-м?

Клейнману стало стыдно. Нет, уважительные причины у него были: армия, климат, любовь, перерыв в игре, армия... Хотя нет, армия уже была... но всё-таки следить за претендентскими полуфиналами было его святой обязанностью. Однако в свой вояж в Лиссе он в душе не верил. Кроме того, непрошено пришла муза, и вечером перед поездкой начал наклёвываться цикл стихов – он даже начал довольно ловким рывком:

...Я начинаю свой очередной бессонный цикл. Пол луны на небе. Неспешно нагноились облака. По улице неслышными шагами к седому дому

Холод

подступил и, постучав, смущённо перемявшись

с ноги на ногу,

сквозь двериный скрип и вой половика,

вступил вовнутрь...

Так что пятой партии матча Бертье – Клемм он не изучил. Равно как и четвёртой. Но подобное в голову Валльсу и прийти не могло. Он был человеком другого склада. Если бы они вместе услышали популярную тогда радиорекламу Фигура мечты, тот подумал бы о неприкрытом дракаре, а Клейнман об Ольге Натансон. К счастью, опозориться не пришлось: Брамс, Барток и Бах были исчерпаны, и они зашли в дом.

Прощаясь, Валльс сказал:

– Евгений, ложитесь спать. Завтра с восьми утра вы Штейман.

Он по-настоящему восхищал. Редкие люди вблизи больше, чем на расстоянии, подумал Клейман. Большинство при близком знакомстве становятся гораздо меньше.

«...мрачно оглядевшись,

направо и налево запустил короткие дыхания метели;

они не задержались. И, задев и ласково погладив, навсегда разрушили бессмысленный узор песка замысловатых арабесок; окурки покатились; у стены застыла мышь на корешок секунды и углубилась в теплоту норы. Покашливая, холод миновал неясную угрозу темноты кишащего углами коридора и, проклиная в скрежете шагов разбившего плафон настольной лампы, из грозной темноты в разящий свет вступил неверным, ослеплённым шагом. При входе опрокинул каблуком початую бутылку без наклейки; упала, откатилась до стены, пытаясь встать и честно сохранить остатки жидкости в стеклянном теле; за ней погналась липкая струя, настигла у стены и залила отбившиеся с горлышка осколки. Полёт короткий взглядом проводив и наступив неловко на ручей багровой влаги, холод оглядел гостиную. Сидели за столом четыре дурно пьяных человека, а в уголке, запутавшись в листах, чернила на бумагу я бросал, описывая Холод, вступал в очередной сеанс ночного цикла…»

Клейнман ушёл в гостевую, потом понял, что с самолёта ничего не ел, придумал новое слово поестка (неплохо: одновременно и поездка с вагоном-рестораном и еще повестка дня, когда кого-то собирались съесть), спустился вниз, приготовил сомнительный бутерброд, почистил зубы, бегло просмотрел нотацию двух последних партий Клемма с Бертье и Штеймана с его аргентинским красавцем- соперником Эррерой. И тут понял, что у него осталось три часа, чтобы поспать шесть.

Глава 3 Когда б вы знали, из какого сорри...

Он проснулся в семь, а спать хотелось, как в пять. Тут бы Клейнману вспомнить, что он солдат, так что он и вспомнил. А теперь еще и заброшенный на чужую территорию, кишащую Голландским Драконом.

Утренний душ очень помог, почему-то прогнав все мысли вообще. Как только фантазийная часть утреннего туалета была исполнена, жизнь разделилась на два кинокадра: в одном рядовой Клейнман уныло побрел из казармы на ратный подвиг (секретный ровно настолько, чтобы не дискредитировать закон о всеобщей воинской обязанности), в другом незаурядный Евгений, тускло сияющий помятой недосыпом юностью, спустился в столовую.

Там сидели четверо. Поднявший было голову рядовой Клейнман выплеснул в мозг Их было четверо, сидели крест-накрест, по полу окурки катала кошка, но незаурядный Евгений на выстрел отогнал рядового.

Кроме Валльса за столом сидели кошка, извечный тренер Якоб Вермингер и богиня.

Кошка ладно. Вермингер заслужил отдельного рассказа, но не получит его. Клейнман за глаза окрестил его Вормонгером, а узнав, что тот был четырежды женат – и вообще Мормонгером. В реальности тот был женат на карьере чемпиона, дарил ей цветы и пел серенады вот уже двадцать лет кряду.

Но к чёрту и тренера. За столом сидела богиня. Она была именно такой, какой богиня должна быть. Наличие бога хоть и подтверждается только людьми, но его присутствие ни с чем нельзя спутать. И по тому, как у него мгновенно по всему телу зашевелились мурашки мыслей, подмигнула зависть, а на внутренний язык выкатились рифмы, он понял, что инициация уже произошла, и теперь не забыть и не развидеть.

Как золотится прядь, слепотою грозя! С лица ее не убрать. И к лучшему, что нельзя. Хотя нет, почему золотится? Да и не прядь – у нее были черные кудряшки над очень круглым, непередаваемо белым лицом. Тонкая полоска бровей слегка расширялась к уголкам глаз и у носа, не идеальной формы, но идеал был не в форме, а в... трудно сказать. Вокруг формы.

Сердца неслись к ее престолу./ Но вдруг над чашей золотой/ Она задумалась и долу/ Поникла дивною главой.... Хотя нет, она совсем не поникла, она что-то щебетала, и продолжала рассказывать, не обратив внимания на явившегося со второго этажа истукана.

Истукан же прокручивал в голове заученные навсегда рифмы и даже уже нащупывал что-то своё, чудовищное:

застыло время, чуть дыша,

и было И – Эм Си в квадрате...,

продолжая служить бессловесным интерьером кухни-столовой. Валльс поднял голову и спас положение.

– Дорогая, а это Евгений Клейнман, будущий чемпион мира по коннетаблю. Не зная, как реагировать, Евгений поклонился, а Валльс продолжил:

– Не пройдёт и десяти лет, я полагаю... Я прав, господин Клейнман? Что-то нужно было отвечать, и Евгений сообщил, что о будущем всё достоверно. Тут вмешался Вормонгер:

– Господин Клейнман – не менее чем пятый обладатель титула будущий вельтмейстер у нас в гостях.

Желчный голландец не шутил, а расставлял акценты. Он как бы говорил Евгению: не забывайте, вы здесь не для личностного роста, а затем, чтобы приложить максимальные усилия для продления царствования Великого-и-Единственного- На-Все-Времена Чемпиона.

И тут вмешалась богиня:

– А я – Катя Ван-дер-Валльс, так сказать, королева-консорт. Не обижайтесь на голландцев, они как дети – говорят, что думают. Есть гипотеза лингвистической относительности, по которой язык определяет мышление. А голландский язык признан самым прямым в мире. А самым иносказательным – японский. Те вообще говорят всё наоборот. Так вот, я была на фестивале в Брно, и там на закрытии чехи с придыханием принесли кнедлики, а они их боготворят и не понимают, что мокрые тёплые безвкусные пшеничные тряпочки – то ещё лакомство. Мы, внешне воспитанные люди, конечно, изобразили восторг, неуклюже отрезая крохотные кусочки, и только голландский амбал-контрабасист канатообразными ручищами выдавил на кнедлик на два пальца кетчупа. Ужаснувшаяся чешка с глазами- блюдцами выдохнула: What are you doing?!, на что он, не моргнув и продолжая давить на остальные, громко ответил: To make it at least edible!».

И тут Клейнман рассмеялся. Чего не делал с момента приезда в Голландию. И это было удивительным знаком – Она, та самая Ольга Натансон из предыдущих глав, конечно, была прекрасна, и он был влюблён с первого взгляда уже три года, но по-настоящему смешно шутить Она не умела. А богиня смогла ловко рассмешить при первом же столкновении.

– Катя Каретникова. То есть в миру я Каретникова, а здесь Ван-дер-Валльс. Здесь вообще всё Ван-дер-Валльс.

Хозяин дома запротестовал:

– Ничего подобного! Меня становится всё меньше и меньше. Еще полгода назад мой любимый флигель был рабочим кабинетом, а теперь там стоит этот шумный чёрный монстр...

Евгений великолепно молчал. А Катя объяснила:

– У меня 88 калабашек – черные и белые клавиши. И мне нужно нажимать на них в правильном порядке.

– А вы в правильном? – автоматически поддержал Клейнман.

– Я – ты. Это вы – вы.

– Я тоже ты.

– И вообще, Рогир, – вдруг повернулась к нему Катя, – вот ты явно умный человек, ты же играешь в коннетабль...

– Нет, надо не так – сказал вдруг Евгений, – ты явно умный человек, ты же на мне женился!

– Вот – рассмеялась она. – Вот! Господин Клейнман, оставайтесь у нас жить всегда! И тут у Евгения в голове сложился пазл провидения, когда непонятно кем и как рифмуются совершенно разномастные строчки:

Застыло время, чуть дыша,

и было И Эм Си в квадрате.

Оно играло не спеша

Рукой Каретниковой Кати...

Это было страшное ощущение человека, которому помешали чихнуть. Строчки надо было выплеснуть в мир, но это было ну совсем нельзя. Ситуацию снова спас Ван-дер-Валльс. Уже включив режим Навуходоносора, он деловито изложил план:

– Работать мы будем парами, к десяти приедет Схюлтс. Он подготовил восемь схем за яхонтовых, будете пробовать на прочность. Не щадите его самолюбие, работайте в полную силу, если можете опровергнуть — опровергайте, у него идей много, разобьете эти – он послезавтра новые привезет. Потом смотрим партии полуфинала Штейман – Эррера. Вечером играем две тренировочные по полчаса. Мысленно обозвав Валльса Разруходоносором, Евгений поднялся к себе, всё еще надеясь вникнуть в суть происходящего в матче Клемма с Бертье. Но и здесь отвлекла неожиданная мысль о том, что придуманные строчки не записаны (а свои строчки он очень ценил), а потом появилась необходимость найти вдохновение для следующей строфы, и что-то вышло, но именно что-то: В корзину брошены часы,

Чтоб не разрушили некстати

Границ волшебной полосы

Игры Каретниковой Кати...

В течение дня выяснилось, что Клейнман до сих пор, в сущности, не работал над коннетаблем. То есть нет, он, разумеется, много занимался, но без всепоглощающей отдачи, которой была пронизана работа Голландского Дракона. Посидев дома минут сорок, он мог кому-нибудь позвонить, снова посмотреть какие-то позиции, проверить в газетах, не обыграл ли кто-то Майкла Джордана (непременно хотелось, чтобы да — нечто подобное он подспудно испытывал и к Ван-дер-Валльсу... Когда тебе двадцать, то очень хочется, чтобы сорокалетние старики уже куда-нибудь сгинули; с годами ты начинаешь ненавидеть двадцатилетних выскочек). Здесь же они сидели три часа, и потом столько же, и всё ради напёрсточного перерыва на сэндвич с голландским сыром и кислым колониальным кофе. После чего был гостеприимный голландский обед из сэндвичей не только с сыром – только тут он понял, что всё это время он слышал музыку не у себя в голове, а просто богиня репетировала во флигеле. Чересчур длинного разговора во время обеда не получилось; Клейнман смотрел на неё всеми возможными украдками. Она спросила, почему его не освободили от армейской службы, неужели не нашлось благоразумного военного врача, на что он ответил, что у военного врача есть всего две печати: мёртв и годен, а так как наука полагает его немёртвым, то и медицина бессильна.

В результате (чего?) она заявила, что, учитывая экстраординарные обстоятельства, она приготовит к ужину пирог на тему коннетабля. Речь не девочки, но жены мужа! –провозгласил Клейнман. И был снова вознаграждён заразительной улыбкой. Хотя сказал ли он это? Сейчас уже и не вспомнишь, а этим парафразом он впоследствии пользовался не раз как экспромтом.

Работа со Схюлтсом была трудна не менее, чем произнесение его фамилии. Он обладал поразительным талантом создавать интересные позиции, а потом, проявив искромётную изобретательность, превращать их в ничью. Злые языки (Клейнман) говорили, что Схюлтсу необходимо играть только в самых элитных турнирах, потому что за ничьи в них платят столько же, сколько за победы в обычных, а уж в способности наплодить хоть десяток ничьих хоть с самим Господом Богом Ван-дер-Валльсом Евгений не сомневался.

Тому было двадцать восемь. Его личный счет с Клейнманом был равным, но в последнем межконтинентальном турнире Клейнман вышел в претенденты – статус, до сих пор недоступный для Схюлтса. Он был постоянным членом команды вельтмейстера, а Клейнман – гостевой звездой, пока гастролирующей, к сожалению, в основном между казармой и казармой. Поэтому сухощавый голландец с самого начала стал выстреливать в воздух идеи, подобно автомату, выстреливающему тарелочки стрелкам; задачей Клейнмана было эти тарелочки сбивать. Часа через два это мертвецки надоело. И хоть в двух или трёх (да нет, конечно, в трёх) схемах ему удалось, став Штейманом, поставить под сомнения разработки Схюлтса и не дать тому высушить ничью, сомнения стали обуревать самого Евгения. Будучи эгоцентричным, как все профессионалы... как все мужчины... нет, как все люди, ему казалось, что Великий и Ужасный Дракон Валльс как бы ставит перед ним зеркало. И, собственно, ради этого он и пригласил Клейнмана: посмотри в зеркало, дружок, еще пару лет – и ты Схюлтс. В пять был обед. Ожидаемый и анонсированный пирог не получился – Катя его придумала и создала, и тому были свидетельства, но коварная духовка с несерьёзностью отнеслась к её рекомендации и, проработав сверхурочно пятнадцать минут, выдала абсолютно чёрное тело. Практически в унисон Катя и Клейнман сказали, что это лучший способ сжечь две тысячи калорий. Куриный

пирог был заменён на стейки из крепкой голландской коровы, за которыми сбегала Катя, смущенно сказавшая, что добро должно быть с кошельками. Евгений по-военному отрапортовал Кура дура, бык молодец и был вознагражден её улыбкой.

После обеда Схюлтс откланялся систематизировать накопленные за сегодня надежды. Евгений с Валльсом уселись играть две запланированные партии. После первой, длинной, но скучноватой ничьей, Мормонгер, сделав несколько магических пассов над своим легендарным гроссбухом, ушел домой к своей уже четвёртой последней жене.

Возможно, чемпион тоже был человеком (Евгений уложил на одну из полок в голове эту опасную ересь), поэтому вторую партию играл плохо, и Клейнман, перед тем как встать из-за стола и получить рукопожатие мягкой каменной десницы, выиграл довольно несложной комбинацией. Не особо обсуждая произошедшее (впрочем, произошедшее только для Евгения), они вышли на музыкальный променад.

Если вчера они, в основном, гуляли молча, то сегодня Валльс, еще не доходя до угла Бартокстраат, заговорил о давно уже обдумываемом:

– Любой человек — это Сизиф. Но камень и гору себе каждый выбирает сам. Гора бывает крутая или пологая, ну, или какие там ещё, никогда не был ни на одной... но закатывать свой камень на Эверест или на Валльсберг, решает сам человек. Мне вот логичнее было на Валльсберг, но я качу на Эверест. И размер, и форма камня тоже очень важны. Потому что в какой-то момент он точно ухнет. И следующий тоже. И даже если Сизиф возьмет самый маленький камешек и покатит его на Валльсберг в полной уверенности, что такой-то малютка точно никуда не укатится, то и тут ничего не выйдет. Сам Сизиф изменится: устанет, заскучает или попросту отупеет, и камешек выпадет из его рук. И ему станет страшно обидно, что он так долго катил такой никудышный камень.

– Но Вы ведь закатили на Эверест?

– Нет. Я всякий раз придумываю для себя новые эвересты. И всегда на склоне. Я ведь когда-нибудь потеряю титул – сколько бы Ведьмингер ни колдовал над своими многотомными кондуитами. И вот я и придумываю эвересты: десять матчей на первенство мира, теперь пятнадцать, хотя в душе надеюсь выйти на

высоту двадцать – вот уж вершина вершин. И сейчас я на критической отметке. Следующий матч тринадцатый. Если я останусь чемпионом, еще два мне гарантированы: следующий за ним и реванш в случае поражения. То есть если в марте всё пройдет хорошо, я смогу снова удлинить свой маршрут к Эвересту и камень будет при мне.

– А что, если у тебя несколько камней? Или если Эверест слишком высоко, а вот какой-нибудь Казбек в самый раз?

Валльс молчал минуты две, потом ненадолго забежал в неожиданно открытую лавку и перебросился десятком утробных голландских слов со старым знакомым

– Евгений чувствовал, что тому не очень хочется отвечать. Они пошли к дому на Бахстраат, и он сказал без обиняков:

– Вы, Евгений, первый раз приблизились к Казбеку, и первый камень скатился из ваших рук в пропасть, и в этом нет ничего страшного, но если во второй раз вы тоже покатите его на Казбек, и он снова сорвется, то третий поход на Казбек закончится еще раньше двух предыдущих. А два, три и даже восемь камней вы можете катить, но они будут очень маленькими, на очень пологую гору, да и сыпаться будут один за другим, и вы даже не будете знать, потеря какого значительнее. Надеюсь, вы понимаете мою неуклюжую аллегорию.

– Хорошо, а вы, когда проиграли Бертье, как смогли закатить свой камень обратно, и почему вы уверены, что Бертье больше не будет претендовать на титул?

– Бертье слишком быстро подкатил свой камень к Эвересту, он даже простоял там секунду-другую, но потом ухнул с такой силой и скоростью, что Бертье всё еще ловит его недалеко от подножия. Он не отыграется с Клеммом. А как я подхватил свой камень и снова двинулся к вершине? Не знаю. Может, это Катя... Которая сидела на скамейке и читала что-то умное. Она обрадовалась путешественникам, обняла Валльса и спросила у Евгения о результатах рабочего дня всего лишь одним словом: Совершенствуетесь?. Совершаюсь, – ответил он. Валльс дал завтрашнее расписание, Клейнман понял, что никаких сил у него уже нет, сообщил им, что вчера слишком поздно лёг пораньше и поднялся к себе. Там голова отказалась сотрудничать с мыслями о руке Каретниковой Кати, а продолжение

Их было четверо. Сидели крест-накрест.

По полу окурки катала кошка.

Их мысли увязли в бутылочных зарослях,

И гибли в болотах скисшей окрошки...

никуда не годилось. Еще на краю сознания блеснуло, пожалуй, из увиденного на витрине лавки:

Таитесь вы под сению бекона, пред вами Brut и Cava – всё молчи!. Он хмыкнул, не записал и заснул.

Глава 4 Вопросьба.

На следующее утро выяснилось, что она уезжает на концерт в Брюссель. Клейнман поначалу даже как-то обиделся – ему об этом не сказали. Но довольно быстро вспомнил, что он здесь спарринг-партнёр, а отнюдь не галантный воздыхатель или сердечный друг королевы-консорт, что бы это ни означало. Он было заикнулся спросить, что же это означало, но благоразумно решил не интересоваться не в свое дело.

Вообще он часто забывал, для чего находится там, где находится, потому что держал в голове тайные мысли, часто не вполне совместимые с заявляемыми целями. Например, в армии он принимал присягу, но не собирался защищать отечество до последней капли крови, хотя и был не прочь принести пользу. В основные же планы входило творчество и калабашки, причем и здесь он лукавил, потому что про калабашки знали все, а про творчество только адресаты. Если честно, в душе он мечтал появиться на сцене этаким Антоном Брукнером от поэзии – то есть до зрелого возраста ничего значительного не публиковать, а потом вдруг начать выдавать симфонию за симфонией, и желательно минут по 60- 70, затмив сорокаминутных слабаков Брамса и Шумана. Но в тот момент Евгений ничего не знал о Брукнере.

Зато это его свойство жить вне прямого контекста приводило к забавным ситуациям на военной службе, которая и так блуждала в поисках смысла. Над его

недозабытой богом базой висела совершенно голая скала, которую лёгкие на язык солдаты прозвали генштабом. Когда-то там стоял радар, который стоило охранять; потом его убрали. Пост отменить забыли, и спустя месяц-другой хитроумное начальство нашло ему новое применение: там будет находиться наблюдательный пункт, из которого будет видна даль.

Получив разнарядку на бессрочное бдение в генштаб с 6 утра до часу дня – семь часов непроглядной, именно непроглядной в связи с изменением свойств самого воздуха жары, Клейнман за два анекдота договорился с шофёром, что тот заберёт его из казармы. Таким образом Евгению не пришлось спозаранку брести в жандармскую и считаться на первый-второй. Проснувшись в без пяти шесть, его непроснувшийся мозг дал рукам указание побросать в рюкзак всё то, что могло бы пригодиться на скалу – калабашки, кассеты с плейером, несколько книг, бутылку воды... И только после двадцати минут перемешивания внутренних органов Евгения бывалым, ещё корейской войны джипом, на покрытой камнями тропе, он вдруг обнаружил, что забыл два нелишних атрибута постовой службы – а именно автомат и боеприпасы. После чего семь часов кряду трясущимися руками двигал калабашки, каждую минуту пугливо взглядывая на тропу. Хорошего за подобную непосредственность не полагалось.

Эту историю он рассказал Кате Каретниковой после завтрака, когда они совершенно удивительным образом остались на кухне одни. Валльс и Вредмингер предусмотрительно ушли, создавая необходимую мизансцену. Евгению было необходимо как-то выведать, выманить или выклянчить её номер телефона или хотя бы адрес для писем. Как это сделать и для чего они нужны, чёткого ответа не было. Как это часто бывало, как это, чёрт побери, всегда бывало, он не знал, что сказать, и за это орал на себя про себя.

А пока он неуклюже мыл посуду, а она консультировала его по этому вопросу. Мыльца, мыльца побольше, дружок, – беспечным колокольчиком тараторила Катя, а Клейнман бурчал: Мыльце в пушку, но был очарован. Наконец, правильная по его меркам, и идиотская по всем остальным, идея пришла ему в голову. Он напишет ей записку, и она всё поймёт. Причём тут он придал ей суперспособности (так было всякий раз, когда Евгений влюблялся): она должна была всё понять. Сам же он не понимал, что именно она должна понять. Более

того, не было чёткого плана, если придётся отвечать на вопрос: И как это понимать?!.

Отпросившись к себе, когда посуда перестала холмиться у раковины, он, окрылённый неизвестно чем, написал шесть вполне остроумных строк. И озаглавил:

К. Каретникова – Е. Клейнману:

Живу, отчаянно храня

Цепочку цифр телефона -

С тех пор как маршем Мендельсона

К скале пришпилили меня.

(И печень доклюёт на днях

Одна известная персона).

Потом, когда Клейнман и мир повзрослеют, он поменяет вторую строку на свой адрес почты электронной, и станет даже лучше. Впрочем, и эта строка действовала лишь до тех пор, пока электронная почта не утеряла объединяющий смысл.

Записку он отнёс в кухню, где увидел невысокую стопку партитур и быстро вложил листок во вторую сверху – и это был отличный выбор! Первый фортепианный концерт Брамса: именно с первых тактов его вступления был запущен маховик любви Клейнмана к классической музыке.

Потом подумал, написал свой израильский номер телефона и адрес. Стало как-то совсем глупо. Как долго можно держать в анабиозе Вредингера? Нет, баста, они с Валльсом появились в гостиной, и Евгений, в полном соответствии с рабочим планом, на ближайшие восемь часов превратился в суррогат Штеймана. После её отъезда Штейман-Клейнман смог заставить себя сконцентрироваться на работе, и оставшиеся три дня немало дали Валльсу, Клейнману и вернувшемуся назавтра Схюлтсу, снова полному разрушительных идей о ничейной смерти коннетабля.

«Александр Штейман завершил матч с Эмилио Эррерой (три победы, два поражения, три ничьи). Рууд Клемм победил Альбера Бертье. По словам нашего комментатора Якоба Времингера: «Штейман, с одной стороны добыл необходимый результат, а с другой – два поражения свидетельствуют о его пробиваемости. Победа же Клемма явилась сенсацией для всех, кроме г- на вельтмейстера Ван дер Валльса: предсказавшего ещё неделю назад что тот буквально из

собственного саркофага выйдет в претендентский финал». (»За чертой вредности», Якоб

Вермингер для Гевехтсшпель, 1994).

Альбер Луи-Александр Бертье был потомком знаменитого маршала, начальника генштаба у Наполеона, тоже красавца и гения, одного из любимцев императора. В мире коннетабля Бертье три года назад сам ненадолго стал Наполеоном. Его взлёт был настолько стремителен, что за ним едва успели проследить: в 1989- м он стал вторым в чемпионате Франции и попал в марсельский

межконтинентальный турнир 1990-го, откуда совершенно неожиданно отобрался в претенденты. Одновременно с ним отобрался и Штейман, тоже впервые, и судьба свела их в первом же круге. Штейман был на три года старше и уже выходил на звёздный уровень. Стройный улыбчивый симпатяга Бертье казался аспирантом у профессора. Но именно тут коса нашла на изумруд – вкрадчивый Бертье выдержал натиск в первой партии. А потом, во второй, в беспорядке разбросав по столу жемчужные калабашки, добился неожиданной победы. То же самое он проделал в пятой партии и матч закончился.

Юнца должен был остановить Янсен, но их матч летом девяностого проходил по вполне штеймановскому сценарию: обыграть Бертье не удавалось, зато он в ажурном стиле выфранцузивал победы в равных, но слегка запутанных позициях. Итог – всё те же две победы, теперь при пяти ничьих.

Из другой, более звёздной четвёрки вышел Исаак Каплан – когда-то даже чемпион СССР, но уже двадцать лет как уехавший в США. Ему исполнилось пятьдесят, выглядел он как пятидесятилетний советский мужчина, слегка припудренный американским лоском. Стиль его игры – иногда просто пиратской – состоял в создании беспорядочных скоплений калабашек по всей доске. Это часто сбивало

с толку самых сильных противников. В 1986-м он даже свёл к ничьей матч на первенство мира с Великим Драконом Ван-дер-Валльсом.

В разгроме Каплана юным французом было что-то щемящее: уходила эпоха, а дивный новый мир Бертье казался чем-то нематериальным, надуманным. Так что к матчу на первенство мира 1991 года Валльс подходил не как засидевшийся на троне король, а как защитник и охранитель старинного устава от молодых и бойких варваров.

Бесспорно захватывающую историю матчей между Валльсом и Бертье Евгений описал в статье, которую нигде не опубликовал, хотя взял с собой в Лиссе, чтобы показать Великому Дракону, но как-то не довелось. В последние два дня занятий между чемпионом и Евгением возникла какая-то холодность, профессиональное вытеснило дружеское. Пожалуй, голландец осознал истинный потенциал Клейнмана, чутьём великого игрока уловил запах родственной силы, так что в эти дни они на одной волне противоречили друг другу. Это почувствовал и Схюлтс, идеи которого и Валльс, и Клейнман критиковали особенно резко; Вермингер, прозванный Евгением Вермахтером за железную дисциплину работы, раз за разом повторял свою любимую присказку Хьюстон, у нас проблема, но более верно было бы сказать: Хьюстон, проблема в нас.

По дороге в аэропорт Евгений вспомнил, что за попытками волочиться за Катей Каретниковой (Катей Ван-дер-Валльс, болван, тебе же сказали – Катей Ван-дер- Валльс!) он оставил в малоудачном наброске продолжение цикла о Холоде, но там никуда не шло, и он отбросил попытки. Тем более что меланхолическая тема было куда теплее, да и название подобралось вполне музыкальное: Майонез Огинского – ведь это была Катина шутка.

По белой скатерти багровое вино

Разлилось Африки нечётким силуэтом...

Мы были счастливы с тобой когда-то, где-то,

Но мы расстались. Что ж, заведено.

Мы не стремились в обликах вещей,

Во всплесках встреч своей надежды бремя

Ни удержать, ни сохранить на время -

И мы расстались. И с тобой, и с ней.

И снова – жизнь. И снова шквалом лето

Нахлынуло и кануло на дно...

А вдоль судьбы лилось ручьями где-то

По белой скатерти багровое вино.

Уже по дороге на свою запесоченную базу он читал интервью с режиссёром, заявившим, что герой должен меняться. Прав, таки приходится меняться, подумал Клейнман. Но иногда ты приходишь снобом и уходишь тоже снобом.

Глава 5 Долгая дорога в дюймах

Его возвращение в часть, как и большинство возвращений, не произвело ни малейшего впечатления. Судя по всему, сослуживцам не хватало Клейнмана меньше, чем он полагал, что его им не хватает. Армия, как и прежде, предоставила ему работу – изматывающее ничегонеделание. С начальством установились ровные отношения жлобстера и холопстера: оно вело себя по возможности хамовато, но без агрессии, он же отвечал рвением, но без веры. А в целом это было прекрасное время для улучшения себя, что Клейнман осознал и даже решил в будущем что-то сделать со своей прокрастинацией.

Однако армия оставляла и время на безумства, и он стал снова правдами и неправдами встречаться с Ней – благо, она уже год была замужем и кое о чём догадывалась, а тут еще подвернулся удобный случай. Молодой семье нужны были деньги, и Ольга, пусть и алмазная донна, но устроилась курьером пятничных утренних газет в небольшом прительавивском городке Холоне; при этом машины у нее не было. Твой, после скандала (так думал, а то и надеялся Евгений; на самом же деле Твой был действительно занят) согласился возить её не более двух пятниц в месяц. И тут из табакерки появился Клейнман, и был благосклонно принят. Она даже (наивно, но и с хитрецой) предложила ему поделиться выручкой, но он ожидаемо вспыхнул, что мол деньги не проблема.

– Да там и маленькие деньги!

– Вот потому и не проблема.

Деньги Клейнман в душе любил. Но понятно, что она мотивировала его другим, и он готов был не жмотивировать редкое для себя отпускное утро пятницы, а с показной бодростью пыхтеть своей ветхозаветной машиной как раз на том месте, где она сообщила ему о грядущем замужестве.

Все формальности были соблюдены: она поахала, что он не двужильный, а он ответил, что двужирный.

По большому счету, её часть работы была невелика, и Клейнман мог всё сделать сам, и делал бы, подай Она знак, но Она – не роковая женщина, а просто прелестная. И тиранить Евгения было не в правилах св. Ольги Натансон. В принципе, вместе им было хорошо, потому что они не были вместе. Он мог восторженно говорить, она восторженно не слушать – он действительно держал в голове массу всякой не очень утомляющей чуши. Чушь эту он рассказывал ей, когда, перевыплюнув план, они садились рядом с каким-нибудь кафе под рекламой холонского брэнда Eau de Holon».

– Марик целыми днями играет в свой Воркрафт и молчит, а когда говорит, то о башнях, которые надо было ставить за лесом, а не за воротами. Наорала на него во вторник и выгнала на работу в Моторолу, теперь сидит там оператором и тоже играет целыми днями в Воркрафт. Зато принес цветы и вроде сразу любовь. Хотя надоело всё страшно: общага эта и все вокруг шастают, хоть дверь не закрывай – ходят как гномы к Хоббиту (м-м-м... ладно, поверим на слово, что она именно так сказала), у нас хоть прибрано, и иногда даже еда горячая. До того, как они приходят. А потом её нет, до следующей горячей. Ж-ж-жуть.

Это она говорила с тремя ж. Клейнман откровенно пялился на неё. В голове жила и Катя Каретникова, но Ольга была непередаваемо прекрасна.

– Ну, скажи что-нибудь.

– Ищу мысли в голове.

Критиковать Марика было бы опрометчивым ходом. Цитируя Мольера, его карманы были полны веских аргументов, только здесь речь шла не о деньгах: у него в кармане была Она. Влюблённая женщина находится в кармане еще более глубоком, чем влюблённый мужчина – Клейнман знал это точно, даже если это было и не так.

– Ну вот видишь! При хорошей жене и мужу покоя нет.

– То есть ты его поддерживаешь, так сказать, солидаризируешься. То есть он может иногда ходить на работу и делать вид, что учится, а я должна работать, убирать, кормить тучу нахлебников и хорошо выглядеть?

– Ну, у тебя ведь выходит. От каждого по способностям. Хорошо, даже очень хорошо, даже непоправимо хорошо выглядеть у тебя отлично выходит...

– Ну тебя, опять ты со своими комплиментами, я тебе тут душу говорю. Пойду помыть руки.

– Помой мои тоже.

Она ушла, вернее, упорхнула, вернее, упарила – Евгений по привычке проводил её фигуру взглядом, клокоча от сами понимаете. Он знал, что это знак к окончанию аудиенции, тем более что ей нужно на автобус на север. А так как с ее отъездом жизнь впадала в безнеёйное русло, где можно было быть собой, Клейнман стал прокручивать в голове события последних калабашечных сражений.

А там Клемм, который, по-хорошему, уже должен был отпеть свою лебединую песню и уйти на лебединую пенсию, отказался с почестями проводить лысого витязя Штеймана на битву с драконом Ван-дер-Валльсом. Вместо лёгкой пробежки с ветераном, претендентский финал превратился в марафонский забег: после десяти партий счёт был 5:5. А после 12-ти 6:6. И только в 14-й уже изрядно раздосадованный Штейман додавил-таки уставшего Клемма, и тем самым завершил смертельно надоевший матч.

Она вернулась, он встал (хотя бы её он был надёжно выше), но тут она сказала, взглянув на него не с искоркой, а с неглубокой грустцой:

– Ты знаешь, семейная жизнь оказалась хуже досемейной. То есть вроде всё и классно, но такое классно, какое уже было, а нового классного как-то нет. И гораздо больше хочется нового классного, какого раньше не хотелось, потому что было много прежнего классного...

Он обнял её взглядом.

– Ты намекаешь на брачный антракт?

– Ну, пока нет, хотя мысли об этом навеваются некоторыми персонажами. Всё-таки у неё было всё то, от чего он сходил с ума. Потому что, не сказав ничего, она очень изящно исключила Клейнмана из списка навевавших.

– А еще выяснилось, что свекровь реально существует! Я об этом догадывалась и раньше – это та женщина, которая жила в соседней спальне, завтракала и ужинала

с нами, очень мило со мной болтала, и мы вместе ездили на пляж. Теперь она стала свекровью, смотрит со скептическим сомнением, вот, именно, скептическим сомнением, и, похоже, считает, что её неподражаемый Марк погорячился. И даже экзаменует меня постоянно. Вот что ответить на вопрос: Я же хорошо выгляжу для своих сорока?. А ей 49. Что отвечать?

– Ну, скажи так: для своих сорока – отлично! Для шестидесяти – вообще волшебно! Для тридцати так себе, для двадцати двух – просто ужас, но для семидесяти пяти

– просто медицинское чудо!!!

Она рассмеялась. Они попрощались. Тут бы ей обнять его на прощание, но обошлось без этого – она юркнула в автобус, а он даже забыл прочитать ей заготовленные цветы... то есть, стихи.

В карман копейкой солнце пролилось,

Утраты снежных бурь не обесценив...

Но жаль, друзей увидеть не пришлось

В дни наших, неудавшихся, рождений.

Усталой дружбы помешать угли

И возродить забытые намёки

Я вновь надеюсь. Письма разнесли

Неловкой рифмой слипшиеся строки.

Вопреки обыкновению, возбуждение от Её недавнего присутствия улетучилось довольно быстро.

Чудо стартового пистолета.

Фантастические события лондонского матча Валльса с Штейманом снова вернулись на первую полосу нашей захватывающей газеты. Чемпион выиграл первую, потом вторую, а потом и третью. 3:0. Прописью: три-ноль. Такого начала матча не было ни при знаменитых победах Валльса в

восьмидесятые, ни вообще никогда. Как будто напротив него сидел не Штейман – не просто

Клейнман про себя отметил, что две партии из трех, особенно бесценная победа яхонтовыми, были производными его работы со Схюлтсом полгода назад. То есть идеи, с которыми Валльс ехал на матч, были его, клейнмановские. Евгений почувствовал острый укол самолюбию задвинутого в тень мастера, сменившийся уколом самолюбования. Всё-таки я чего-то стою.

Четвёртой партии ждали не меньше, чем последней ставки Германна на туза, но ничего не произошло. Штейман сделал спокойную ничью, и дальше выяснилось, что за ним никто не гонится. Он приободрился, наседал – и наконец выиграл восьмую. (Исаак Каплан, Нет в конце тоннеля для Гевехтсшпель, 1995).

Это была отличная победа, напомнившая Евгению его первую победу над Валльсом – тогда, вечером в Лиссе.

После трёхдневного перерыва претендент выиграл и девятую – счёт побед сократился до 2:3, и перелом казался близким... Но ничего не произошло. Валльс по-прежнему мастерски отбивался, не замахиваясь на новые победы, успешно отрабатывая ничьи. В оставшихся семи партиях лишь дважды Штейман имел реальные шансы на победу, но обошлось. И вот уже за одну партию до конца стало 8:7, и Дракон сохранил своё звание... (Исаак Каплан, Нет в конце тоннеля для Гевехтсшпель, 1995).

Автоматически Евгений открыл почтовый ящик, в нем лежал конверт. В его углу было написано Екатерина Каретникова – ван-дер-Валльс. КАРЕТНИКОВА заглавными и рядом ван-дер-Валльс мелким бисером.

Глава 6 Так вперёд, за гражданской женой кочевой!

Усилием воли и прокрастинации он не открывал конверт несколько часов минут. Но увы, на самом конверте не было сенсационных излишеств и намёков на будущее счастье, не было даже обратного адреса. Хотя штемпель был лондонский. И дата: день окончания лондонского матча между Валльсом и Штейманом.

Ничего не поделаешь, пришлось распечатывать конверт. В нём была открытка, убористо заполненная почерком грамотного человека, а также, как ни странно, ксерокопия записки со стишком, оставленным Клейнманом Кате в партитуре концерта Брамса более полугода назад.

На ксерокопии в самом стишке изменений не было, кроме издевательской запятой в третьей строке перед как, а в начале строчки появился учительский красный иксик, зато в конце появились еще 2 строки – либо приглашение к игре, либо закрытие темы:

Живу, отчаянно храня,

Цепочку цифр телефона -

– С тех пор, как маршем Мендельсона

К скале пришпилили меня,

(И печень доклюёт на днях

Одна известная персона).

Зато в объятиях дракона –

Пожалуй, место для меня.

Если бы в конверте больше ничего не было, то разумная и ненарциссическая (этого слова он тогда не знал, но нутром чувствовал, что такое существует) составляющая его сознания сказала бы ему, что так и надо, и что надо именно так. Но была еще целая открытка, в которой было много ничего написано. Дорогой Евгений, если бы Юстасом был ты были вы, то сведения о плане немцев на Курскую битву наши получили, только взяв Берлин. Нет, ну написали стишок, кстати смешной, но почему в концерт Брамса? Ну когда я, юная и нежная русская девушка из скромной голландской даже не семьи, registered partnership, играю с целым оркестром концерт Брамса, да еще и Первый? Так и прождал бы бессонный труд, пока зрелая пианистка Каретникова выступит с симфоническим оркестром. Чисто случайно взяла его с собой в Лондон – надо же поддержать зарегистрированного партнёра в его битве с Идолищем Поганым. И вот, сижу я в Лондоне, Дориана своего грея и на бой благословляя, а сама в музыкальный магазин на Chilbern, там мой бывший сантехник работает. И играть-играть-играть. Так и на Брамса наткнулась....

Дальше вдруг последовало:

Пишите. Катя.

P. S. Как ваша калабашечная карьера? Или теперь она армейская? Я теперь снова жена короля, но не королева. Хотя нет, откуда жена? Зарегистрированный партнер!.

И ещё – пишите сюда.

P.P.S. Мы разве не на ты?

Далее шел адрес музыкального магазина на 11 Chilbern Str., London. Хорошо, что в конце совсем маленькими буквами не было привета от мужа. Тогда Евгению пришлось бы сойти с ума. Теперь же, отложив письмо, он решил чем-то заняться. Не бросаться же писать ответ.

В прусской армии наказывали солдата, который писал жалобу в тот же день, когда произошла обида – нужно было переспать с этим ночь и посмотреть на обиду свежим взглядом. Всё-таки Евгений был начитанным мальчиком. В голове было несколько идей за жемчужных в дебюте Фрагонара, тем более что начался следующий цикл борьбы за мировое первенство, и до конца августа надо было дать ответ на приглашение участвовать в межконтинентальном турнире, на этот раз в Варне. Клейнман почти год не играл, был совершенно не в форме, но перспектива месячного отпуска пленяла, хотя за него еще надо было бодаться. Плюс получать разрешение от кого надо. Этих мрачноватых людей Евгений, по советскому голосу крови, опасался.

Мы шли под грохот кого надо,

Мы этим смотрели в лицо...

В итоге он отложил в правильную стопку Катино письмо и около двух часов по- Валльсовски не поднимал головы от доски. Потом спохватился и переложил в более правильный ящик стола. В детстве он не раз он ругался с родителями по поводу пропавших вещей; когда ему говорили, что те лежат на своём месте, он отвечал, что с его точки зрения, лежат на своём месте – значит пропали. После третьего варианта расположения письма вероятность не найти его выросла в разы.

Через два дня он пожалел, что не положил письмо на самую правильную полку. Ведь документы, которые мы по нежеланию заниматься ими откладываем на будущее, имеют тенденцию пропадать, когда ты наконец решил уделить им время. Он уехал на базу без письма, причем сразу на две недели, следовательно, изнывать.

Уже по дороге наметился контур будущего стишка – стишок должен был прилагаться всегда, с ним казалось надежнее, как сам мундир, кажется, защищает полицейского: ну как нападать на человека в мундире?

Однако для стишка нужны были названия лондонских улиц – Чилберн уже был, но без еще хотя бы двух-трёх терялась задумка. Тяжела участь плохого поэта, которому необходимо выпендриться, чтобы собственный текст не был ему противен! И хороша армейская служба на удалённой базе непонятного предназначения, так как она оставляет массу времени для изысканий совершенного эзотерического толка. На эту базу неизученным ветром армейских распределений иногда наносило удивительных персонажей, один из которых жил какое-то время в Лондоне и благодаря его посильному вкладу оформилась часть ответного письма.

Вообще, если внимательно посмотреть вокруг, обязательно найдется нужный тебе человек – просто иногда он маскируется под кого-то лишнего или несносного. Под скромной личиной

Скрывая талант,

Проходит по Chilbern

Большой музыкант!

Волшебной рукой

Нажимая на ля,

Нарушить покой

Норовит, кабаля!

По Liverpool Road,

По Парквею ли,

В любую погоду

Сияет вдали!

Ступаешь Ты гордо

По Lexington Street,

И завистью чёрной

Израиль кипит!

До ужаса просто,

Используя ямб,

Описывать поступь

Блистательных дам!

Достойнейшая Екатерина, этого письма я не ждал всю жизнь! То есть я не мечтал дождаться его. Как хорошо, что в мире есть калабашки, скука, музыка и Великобритания! Хотя великая ли она по сравнению с Вами? Скорее Крупная, или, скажем, Заметная Британия...

Тут Остап запнулся. В каких отношениях он с Ней находится? Кому он пишет? В Ёе письме были вопросы, то есть она ждёт ответов. С другой стороны – ведь вопросы формальные, почти как дела. Но если как дела, то для чего вообще письмо? Хотя могло быть просто от скуки. Но от скуки ему ещё никто отродясь не писал.

Евгений отложил свой черновик (у важных писем всегда были черновики), и вдруг понял, что именно упоминание о калабашках в её письме было узловым. Узловым для него. В такие минуты колоссальное значение калабашек в его жизни всплывало атомной подводной лодкой, и до поздней ночи Евгений самозабвенно занимался более глубоким анализом четырех чётных партий последнего матча на первенство мира.

Уже за полночь, когда казарменные коллеги разнотонно и самозабвенно похрапывали, он, решив писать серьёзно, добавил несколько строк в черновике: А вот калабашечное будущее вызывает много вопросов – ты же знаешь: чтобы оставаться на месте, нужно бежать изо всех сил. И этот бег изо всех сил оставляет меня на далеко не первом месте, хотя силы отнимает нещадно. Твоим великим мужем я не буду, а убиваться всю жизнь ради меньшего? – тут надо для себя решить, хочу ли я такого ежедневного лесоповала?

Написав, Клейнман усмехнулся дважды. Во словах Твоим мужем я не буду» содержалась двусмысленность, которую он обожал, а окружающие за это его ненавидели; но составлено было озорно. Ну, и конечно, лесоповал – у всех нас это слово вызывает одинаковые эмоции.

Ко всему написанному Евгений добавил армейскую байку, случившуюся не с ним, но, естественно, приписанную себе; потом, уже совсем бессознательно, спросил о планах на сентябрь, когда в Варне и должен был состояться межконтинентальный турнир. Какого ответа он ждал, было не понятно. И только в голове промелькнула фраза из страшно популярного в те годы фильма: Остановись-ка, бэйби!.

Глава 7 Усталкер.

Следующий год, вернее, 360 дней, был совершенно пустым. Состояние мира на осень 1995 не понравилось Евгению. В Америке правил чрезвычайно улыбчивый и расточительный Клинтон; дудочник-очаровашка смог заставить людей забыть, что ремиссия редко абсолютно необратима, и что не бывает так, что еще пять лет назад мир был полон неразрешимых проблем, а сегодня вдруг настал вечный эдем. Правя широко и весело, обнимая всех, кроме союзников, он принял Америку, бескровно разгромившую СССР и не менее сокрушительно задиристый Ирак; Китая еще не было; кастрированный развалом Союза Кастро и карликовый звероЯсер Арафат уже начинали побираться – Ленина и Аллаха ради соответственно. Новый Ким затевал новую кимчистку, но кому было до этого дело?

Однако уже к середине десятилетия стало ясно, что ветер дует сильно, но не туда: промышленность сдуло в Китай – «gone with the Ping», – в Латинской Америке вдруг стало много красных флагов, некоторые с надписью Americancer, а Россия оставалась голодной и обесславленной – точила топоры, молчала до поры, но уже подумывала, кого в будущем ими рубить.

И тут Израиль подписал договор с Арафатом. Сама идея Евгению нравилась, хотя гадостное сосание под ложечкой не давало верить в доброе и вечное. Как иногда бывало во время партии, делая плохой ход Клейнман интуитивно знал, что ход

плохой – но прямого опровержения не находил, а ничего лучше не видел, стрелка часов двигалась – а ходить куда-то надо было. А еще, усмехнулся про себя Клейнман, игроков в калабашки наивно считают стратегами. И не понимают, что в политике, в отличие от коннетабля, можно было не ходить вообще, или разбить противнику голову доской. Правда игра там шла на многочисленных досках, а всеми одновременно не поразмахаешься.

Неизвестно из какой табакерки появилась палестинская полиция с созвездиями на погонах – в основном пятидесятилетние дядечки, на тот момент в целом безвредные и бесполезные. Не слишком боевому Евгению пришлось провести две смены на совместном блокпосте – дело свелось к непрерывному кофе-брейку, непрерывному же обмену байками, причём коллега Евгения Ибрагим Аббас абу Халиль с нескрываемым и гордым весельем рассказывал о шести годах израильской тюрьмы в 70-х. Эта непрерывность прервалась, когда Ибрагим вдруг стянул с плеча автомат и дал короткую очередь в сторону неспешно проезжавшей пост машины. Более расторопные товарищи Клейнмана бросились за бетонные кубы и ощерились подрагивающим дулами, а Евгений только и нашелся спросить: это был террорист»?

– Денег мне должен, – безмятежно ответил палестинский офицер, неторопливо наливая очередной, уже восьмой за смену кофе.

Даже логично – электронная почта была у немногих – как ещё послать человеку напоминалку?

Но некоторое несовершенство мира трудно было не заметить. И, как после тяжёлой ошибки в ходе партии, оно стало нарастать.

В октябре подписали мирный договор в Осло – действительно страшноватый, хотя Евгений его поддерживал. В ноябре убили премьер-министра Рабина, все ужаснулись, но ненадолго. Убил его человечек, на секунду вставший с Рабином на одну доску – так калабашка превращается в дракар, прежде чем быть убрана с доски. Начались взрывы по всей стране, ежедневно – вернее, тогда казалось, что взрывают ежедневно. Все смотрели друг на друга человолками. Клейнману казалось, что он у кого-то что-то украл; интересно, как смотрели бы, если бы действительно украл. В этой атмосфере он мало выезжал с базы, много занимался коннетаблем, но в турнирах почти не играл, как бы собирая игровой тестостерон, а на самом деле просто перебрав прокрастирона.

Клейнман не ходил в атаку, не вторгался в редуты врага и вообще трусил. Он лишь ограничился поддержкой идеологического фронта, рассказав полусотне желающих слушать, что «The connection between terror and occupation is that the main occupation of the Palestinians is terror». Слушающие услышали, но дальше не передали.

Разумеется, в октябре он не поехал в Варну, но согласился на апрельский Эссен – турнир традиционный и очень сильный: почему-то семь участников, в два круга, но изюминкой было не менее традиционное участие чемпиона мира и двух финалистов претендентских матчей. Клейнману предстояло идти сквозь строй отборных, хоть иногда и вкрадчивых, громил. Его вообще удивило приглашение, впрочем, надо же великим кого-то обыгрывать, а рейтинг у Клейнмана по- прежнему был очень высок.

Забытый в конюшне пони вряд ли сам по себе вырастет в коня, рассудил Евгений, и решил использовать армейский пасхальный отпуск для возвращения в большие калабашки.

Кроме того, он понял, что там удастся коротко свидеться с Катей Каретниковой, игравшей что-то торжественное на Пасху в Бонне. Катя полгода не писала, при этом получая клейнмановские изысканные, как ему казалось, комплименты. По правде говоря, это было чистое мальчишество.

Уже и год ополовинел,

А нету Кати и в помине,

Хоть ящик разломай.

Не пишет мне не только Катя –

Таких семь миллиардов, кстати –

The pleasure is not mine!

Она вдруг оказалась чрезвычайно отзывчивой на намёк о встрече. Намёк состоял в том, что он приехал на пасхальный гала-концерт и принес ей букет букв. Его она с неожиданным энтузиазмом приняла, и они поехали гулять чёрте-куда и в этом чёрте-где было чертовски хорошо. Он привез оттуда на обеих своих щеках её поцелуи.

Ах, донна, чьи в Бонне туманны мотивы,

Ах донна – красивее тех, кто красивы,

Я вам, опьянённый одной этикеткой,

Три рифмы бросаю, как в море монетки,

Монетки резвятся весёлой гурьбой

И тоже любуются вами – (тобой)!

И эта прелестная дурацкая игра в местоимения всё еще продолжалась. Ненужное отступление – рекомендовано к прочтению исключительно любителям игры в коннетабль. Остальные пропускают ход, и мы встретимся с ними в начале главы 8:

Зато в третьем в своем коронном стиле давления по всей доске я обыграл Вайса – появилась упругость в ходах, и то светлое чувство в голове, когда ты из игрока в настольную игру превращаешься в фокусника. Давайте я покажу.

Исаак Каплан (скороговоркой): Увы, при себе нет доски. Давайте продолжим. Евгений Клейнман: Чудо закончилось на следующий день, когда то же самое со мной проделал Дамбергс, выигравший партию дай бог каждому...

Исаак Каплан (монотонно): Да, я помню. В той партии вы самочетвертовались. Евгений Клейнман: И тут наступил пятый тур –игра с Валльсом. С Валльсом что-то произошло в тот год. Казалось, шапка Мономаха стала давить на него нещадно; он стал избегать риска и, следовательно, меньше выигрывать. Так что моя с ним партия вышла абсолютно пресной – походив туда-сюда, мы согласились на ничью, внутренне недовольные ни друг другом, ни собой...

(из интервью Е. Клейнмана Исааку Каплану для Гевехтсшпеля, 14.5.2006. Взгляд из недр турнирной таблицы. Десять лет турниру в Эссене-1996).

И именно в этот день Евгений поехал в Бонн встречаться с Катей Каретниковой.

призовые крохи, или перейти в разряд ветеранов-любителей, играющих 1-2 турнира в год, а параллельно работающих какую-то работу. Относительно последнего я не питал иллюзий – эти работы могут быть тягомотиной или стяжательством, благо слова однокоренные. Исаак Каплан (плаксиво): То есть после Эссена мы могли вас потерять? Евгений Клейнман: Именно. Но второй круг Эссена-1996 не дал ответа – проиграв всего одну партию Муршеду и выиграв в последнем туре у посыпавшегося Бертье, я опять набрал 50% и занял четвёртое место, даже приподняв свой рейтинг. Так что трезво взглянув на свои результаты и игру, я понял, что коннетаблю надо дать еще минимум один шанс. Ведь меня по-прежнему не могли обыграть даже самые великие.

(из интервью Е. Клейнмана Исааку Каплану для Гевехтсшпеля, 14.5.2006. Взгляд из недр турнирной таблицы. Десять лет турниру в Эссене-1996).

Кроме того, мимолётный визит в Бонн повлиял на Евгения больше, чем двенадцать многоумных дней в Эссене.

Глава 8 Тогда пленительного счастья.

Концерт, естественно, проходил в Бетховенхалле, не зря же Бетховен избрал местом своего рождения именно Бонн. Действо было пасхальное, настроение избалованных слушателей восторженно-благосклонное, участники менялись довольно часто, а Ekaterina Karetnikova (Netherlands) была, бесспорно, самой красивой и талантливой исполнительницей во всей программе. По всеобщему мнению Клейнмана. Она играла третий фортепианный квартет Брамса с какими- то голландскими людьми, и так как это чудесное произведение, то успех был полным. А Клейнману удалось украсть её еще до антракта.

– Я принес одиннадцать роз, по количеству участников концерта, но решил подарить все их тебе.

– О, тогда лучше приходи с букетом двадцать второго мая в Утрехт-концертзаал – там я играю с камерным оркестром – аж тридцать человек!

После чего взяла букет, выдержала тончайшую паузу, как бы колеблясь, а не поделиться ли с коллегами, и прижала его к прекрасной себе.

– Как никогда хороша! Ради таких стоит быть гетеросексуалом.

(Он не сказал этого. Шутка придумана позднее).

– То есть это только теперь, а раньше было хуже?

– М-м-м... Конечно же нет! Если раньше самой красивой девушкой из живущих я считал Екатерину Каретникову образца 1994-го года, то теперь вкусы мои изменились, и я считаю ею Екатерину Каретникову образца 1996 года.

– Ну, не чтоб совсем конкретно, но выпутался.

Они вышли из здания, провожаемые сотнями воображаемых восторженных глаз. Теперь вариантов для Клейнмана было много, но ни один не подходил. То есть обменяться испытующими взглядами в кофейне за углом было можно, но тогда это означало бы, что это ничего не значит.

На другом конце шкалы был кофе совершенно иного рода, но и это было немыслимо по двум причинам – во-первых, она не настолько сошла с ума (да и вообще сошла ли?), а во-вторых, Евгений жил в Эссене, а Катя вообще не останавливалась в Бонне, а собиралась вернуться в Голландию поездом, благо всего три часа.

Абсолютно неожиданно для него она взяла инициативу в свои руки и мягко повлекла его в сторону боннского вокзала, того самого, где Клейнман покупал ей цветы. И еще, пожалуй, самое главное: она говорила – и этим спасала Клейнмана, который, в основном, смотрел.

– По мере приближения к вокзалу всё больше людей культурно потребляют сосиски с пивом. А вот и шаурма, новый указатель приближающегося вокзала любого уважающего себя европейского города.

– У нас её называют шуармой.

– Мне ли не знать, я полгода у нас жила, у меня и синий паспорт имеется с семью головами...

– Так мы братья по паспорту?

– Узнаю брата Женю.

Она была... ну, в общем, нет такого слова. Это было невообразимо.

– Я в Израиле прикипел к фалафелю и во время матча с Клеммом два года назад кто-то сказал мне, что в Брюсселе открыли фалафельную. Ну, ноблес оближ, надо же поддержать земляка, не поехал сразу в аэропорт, а пошёл туда, благо у вокзала, как и заметила Прекрасная Дама.

– Но-но! И Премудрая.

– Именно. И вполне себе вкусный фалафель, только вот какой-то не такой. Решил зайти к владельцу, оказалось, не земляк, но египтянин. Ну, я ему польстил, что безумно вкусно, что вкус какой-то не такой. Он рассмеялся, спросил откуда?, я честно назвал Израиль. А он объяснил, что у себя в Египте, как и у вас в Израиле, с утра масло раз заливают и в нём целый день жарят, а здесь бельгийская санэпидстанция требует каждые три часа масло менять, потому и выходит не нажористо.

Она рассмеялась, они как раз зашли в здание вокзала, и Евгения заинтересовал вопрос, а куда, собственно.

– Доверься мне, усталый чужеземец. Я покажу тебе такие страны, которых ты, прилипший к коннетаблю, не посетил бы и за тыщу лет.

– Но что же в них достойно посещенья?

– В них буду я, вот этим и достойны.

Они купили интеллигентные гамбургеры и билеты в Брюль, о котором Евгений и в самом деле никогда не слышал.

До него оказалось всего минут пятнадцать, так что большую часть времени они жевали.

Ловкий змей Клейнман (исчерпав подсказку Стиморола про лучше жевать, чем говорить), изящно поменял тему:

– Теперь по этикету ты должна незаметно забыть букет где-нибудь. Это древний и красивый обычай. Который только поднимет ценность подарка.

– Предназначавшегося, как мы помним, не мне.

– ... так вот, руки пианиста свободны, чтобы загрести проплывающие мимо блага, но цветы – не имущество, и этикет предлагает тебе их ненавязчиво забыть, искренне ахнуть и всплеснуть руками, а я рыцарски благородно скажу: ну чё там, проехали.

– Вот и фигушки! Мне еще 3 часа в Гаагу на поезде, с цветами веселее, а если положить их на ноты, то будет целая афиша «Phantom of the Оpera». И погладила ладошкой бархатные лепестки бутонов.

– Кстати, как тебе квартет? Ощутил всю гамму эмоций?

– Несомненно! Как и теперь всю гамбургер эмоций.

За минуту до остановки поезда Катя изложила план:

– Глупые туристы побегут толпой в банальный Аугустусбург, а мы, люди высокой душевной организации, направимся в охотничий коттедж Фалькенлуст, куда селили разных проезжих гусар и рэкетиров. Вы гусар, молодой человек?

– Гусар?.. Я... М-м-м... Скорее похотинец.

– Прелестно.

Они вышли, и молча пошли рядом, обтекаемые предвкушающими дворец Аугустусбург. Погода была такой, какой хотелось Клейнману и какой в реальной израильской жизни ему не хватало – градусов пятнадцать, не холодно; светло, но не слишком солнечно; обдувало, но не слишком порывисто, дождь был, но не сейчас.

То ли сработал ассоциативный ряд, то ли она планировала этот разговор, когда они вместе с букетом цветов шли по внутреннему коридору Бетховенхалле. Но идеальный геометрический порядок Аугустусбурга навёл на мысль о начальной позиции калабашечной партии, а она вдруг сказала:

– Я ничего не понимаю в ваших атаках и защитах, во всех этих узлах и охвате флангов, но у меня есть чувство, что у Рогира не всё гладко. То есть вроде всё по- прежнему, Вельтмейстер, ох и ах, все его боготворят... в этом вашем надуманном мире. Но я же вижу, что он какими-то не такими глазами стал смотреть на доску, на Вервольфа своего Мингера, с опасением, что ли. Спросить мне не у кого... Мысли Клейнмана барабанили по головному мозгу изнутри, постоянно наращивая темп, отчего росла температура. Нет, росла температура, отчего наращивался темп. Стоп, мысли о броуновском движении не сейчас. Не может же быть, что он приехал сюда, чтобы обсудить игровую форму Валльса. Хотя почему не может? Этой богине важен Валльс, и коль скоро Клейнман решил, что она ему так важна, было бы бездумным эгоизмом игнорировать такие важные для неё вопросы. Но Евгений и был эгоистом, и в глубине души, там, куда никому нельзя, очень хорошо это знал. И так основательно хранил тайну, что о ней знали окружающие. Как чересчур обильная охрана невзрачного здания выдаёт в нём секретный объект.

Он решил отвечать как есть, как если бы это был вопрос интервьюера, просто присутствие этого интервьюера сводило с ума.

– Ты понимаешь... я, конечно, не могу быть уверен... Дело в том, что Валльс сейчас находится в точке, где все чемпионы до него, особенно великие, должны были совершить новый скачок. Удавалось это меньшинству. Сейчас я объясню. Рогир стал самым молодым в истории чемпионом мира. И первые годы он защищал свой титул от мастеров предыдущего поколения, ну, или плюс-минус его сверстников, как Янсен. Но всегда наступает момент, когда приходят совсем новые люди, которые еще в школе учились, когда он уже был вельтмейстером. И они сильнее прежних противников, они очень мотивированы и для них сбросить Валльса – это билет в историю. И только суперчемпиону удастся повернуть историю вспять и обыграть следующее поколение. Валльсу это удалось уже трижды. С Бертье, правда, со второго раза, а потом дважды со Штейманом, хотя почти все были уверены, что двух матчей ему не выдюжить.

– Но ведь удалось. И Штейман теперь не претендент. Почему тогда происходит то, что происходит?

– Ты понимаешь... – всегда говоря о хорошо известных ему материях, Клейнман впадал в раздражающий оборонительно-лекторский тон, – он думает сейчас только о защите титула. А не об игре, о новых идеях, об острых неясных позициях. О том, чем Валльс был, да и есть для всех нас уже двадцать лет. Он и турнирах играет только для проформы: есть контракт, он и играет. То есть он живет исключительно следующим матчем. И если в нём ему удастся сделать шестнадцать ничьих и сохранить титул, это его вполне устроит. Но для тех, кто понимает, пока еще только для профессионалов нашего надуманного мира (это была ответка, но Катя не оценила) – это уже не совсем Рогир ван-дер-Валльс, великий гуру и первооткрыватель горизонтов игры.

– А он об этом знает?

– Конечно. Он первый, кто об этом знает. Он чувствует это после трех-четырёх партий. После одного-двух турниров это чувствуют коллеги, после еще одного- двух – любители. Ты ведь знаешь, когда не репетировала. Или Прекрасной, Премудрой, и Прегениальной такое чуждо в принципе?

Она улыбнулась.

– Ну, года четыре назад русские позвали в посольский концерт сыграть танец лебедей. Ну фиг с ним, танец, думаю, что ж там учить, его в школе играют. Ну и опять же: злостное несоблюдение спортивного режима при утреннем концерте...

получилось то, что было определено злыми языками как Танец маленьких лебедей в пещере Горного Короля.

Он рассмеялся. И потому что было действительно остроумно, и потому что была необходима пауза. Она тоже улыбалась, но явно думала о чем-то другом.

– То есть Рогир не так велик, как нам всем полагается думать? И пятнадцать матчей на первенство мира – это так, красивая статистика?

Клейнман заколебался, но не потому, что не был уверен в ответе, а из-за проклятущей начитанности и ассоциативного ряда, сразу выдавшего на-гора слова Цезаря о Помпее: Ему повезло называться великим, побеждая таких слабых врагов. Но – о чудо этого волшебного дня! – Евгению удалось подавить в зародыше этот пассаж и ответить с правильной горячностью:

– Ни в коем случае! Они все были великие, и чтобы победить их, ему надо было быть более великим. Морозовский, Клемм, Зюйдема, Петунин – они все титаны, и не будь Рогира, их имена гремели бы все восьмидесятые, и маленького мальчика Жеку Клейнмана учили бы воспевать их мудрость! А уж он-то воспевать умеет, как вы знаете, красавица. (Ну не мог он удержаться, хотя глупо, глупо). Просто иногда так бывает, что приходит... ну, скажем, поколенческий прыжок. Одновременно – в течение года-двух – появились Штейман, Бертье, Дамбергс... (хотя он чуть раньше), Муршед, я.… ещё Эррера. Молодые, с конской памятью, с готовностью играть хоть две, хоть три партии в день не уставая, дерзкие, весёлые, наконец. Мест в супертурнирах немного, ты ведь знаешь, претендентов всего восемь, и стариков больше там не будет – за четыре года Валльс из самого молодого участника превратился в самого пожилого.

Он перевёл дух.

– Но, Катя, он самый великий, он лучший игрок из нас всех, до сих пор. Просто он стал ограничивать себя, отбиваться, а не крушить...

Они шли сквозь строй самшитов аллеи замка Фалькенлуст. Тут она его поцеловала. В щёку. Правую. Отрывисто. Между ними на секунду застряли теперь уже злосчастные одиннадцать роз, но поцелуй был явственным и аромат оцепенил Евгения. Он обнял её одной рукой и так они простояли с минуту; видя, что она никуда не девается, тоже поцеловал её.

Поцелуи перетекали со щёк на шею, лоб, но губы не встретились, и вскоре она посерьезнела. Он просто глупо улыбался, а она посерьезнела еще чуть-чуть и мягко повлекла в обратный путь от Фалькенлуста через Аугустусбург на станцию.

Минуты три шли молча, в голове у Евгения шумело и, как когда-то в Лиссе, он разделился надвое – один оглушённо шёл по чудесным уже зеленеющим аллеям, а другой поддерживал смолл-ток.

– Как твоя армейская служба? Растёшь в чинах?

– Да не особенно. Недавно посчитал – осталось 32 года до генерала. А пока, в основном, как ты могла заметить, пользуюсь хлебосольностью израильской армейской кухни. За неимением личностного роста повышаю личностный вес. И в это же время стала вырисовываться следующая, уже довольно откровенная тема:

Невольно дёрнулась рука,

И чушь уже клокочет в жилах:

Мне провиденье удружило

Стишком Каретниковой К...

Они оказались на вокзале, семичасовой поезд пришёл через каких-то две минуты. Она обняла его, он тоже, но неуклюже, зато поцеловал её в щёку, хотя и без чувственности.

Ступила на подножку, ярко улыбнулась и пропала.

В эту секунду Клейнман оглядел её – хотя до этой секунды он считал её идеальной. У нее не было удивительной длины ног непревзойденных восточноевропейских девушек из мест, где последнюю с короткими и кривыми ногами видели в лесу в конце восемнадцатого века, после чего след этой ветви эволюции терялся.

Нет, её желанность исходила из всего её естества, и думать спокойно о чудесах её тела было невозможно. Подошел поезд Евгения, он сел и его понесло, что было несомненным предвестником ночного предсонного сеанса облегчения. Текст был закончен уже в поезде.

Невольно дёрнулась рука,

И чушь уже клокочет в жилах:

Мне провиденье удружило

Стишком Каретниковой К...

Куда минутный мой восторг

Направил рваный ритм соблазна?

И с образностью безобразной

Когда я глупый брошу торг?

Возможно, тайная мечта,

Как всполох фантомных уколов?

Но ненасытный стоматолог

Расставит пломбы по местам!

Уже клокочущая чушь,

Вскипая, в клочья рвёт обшивку

И пенясь, бесится в обрывках

Её стеной холодный душ

Смывает в бездну злых приличий.

Сеанс окончен. И башка

(А в ней Каретникова К.)

Уже иного счастья ищет.

На следующее день были завтрак, обед, Бертье и ужин.